Впервые я увидел Макса в апреле 94. В университете проходило состязание поэтов. Макс был безоговорочен. Он читал стихи из «Импрешэн» - лучшие свои стихи. Держался так, что доброжелатели бы сказали «раскованно», недоброжелатели «развязно». А ему как будто не было дела ни до тех, ни до других. Он был органическим поэтом. Ему как будто ничего не стоило быть поэтом. Казалось, поэзия была частью его метаболизма. Может быть, так и было. Может быть, это его и убило.
В тот день он стал «Князем поэтов». В результате появилась первая книжка «Короче говоря».
После этого фурора Макс на некоторое время вошел в литературную среду. Бывал на выступлениях. Приходил на занятия студий «АЗ», «Притомье». Вернее «приходили» - в это время его почти невозможно было встретить вне «Общества бездарных поэтов» - так называли себя троица Уколов-Ширяев-… фамилии третьего память не сохранила. Я спрашивал у Самойленко, Назимова – та же история. Что там делал Макс – не очень понятно. Да и продолжалось это не долго. На вечере «Бездарных поэтов» забытый тертий был уличён в плагиате и общество засохло как-то само собой, без объявления о роспуске.
Макс перестал бывать на студия, вечерах. Хотя, когда сталкивались на улице – радовался, говорил что пишет, обещал зайти – и не приходил. Однажды пригласил в гости. Оказалось что жил он практически в соседнем доме. Через несколько дней я зашёл. У Макса были ещё какие-то гости, пили вино, негромко разговаривали. Сам Макс молчал… Не напряжено, а рассеяно. Казалось, что ему всё равно, кто входит и выходит в двери его комнаты.
В последнюю нашу встречу, он был как-то весел. Как мне сейчас кажется – фатально весел. Прочитал стихотворение:

Новые рубежи.
Новые этажи.
Там, куда мы бежим.
Там, где ты хочешь жить.

Новые этажи.
Новые рубежи.
Там, куда мы бежим.
Если бежим.
Скажи.

В книге вторая строфа звучит по-другому. Но я записал, как запомнил тогда.

Осознанно ли, или интуитивно Макс шёл дорогой Георгия Иванова.
Сравните:

Мне говорят: я выиграл игру.
Мне всё равно. Я больше не играю.
Допустим, как поэт я не умру.
Зато как человек я умираю.

и

Извините за выражение.
Я играл на поражение.
…
Пепельница, мыльница
Да ещё чернильница –
Вот и всё, что нажито…

Что ещё прикажите?

Понятно, что масштаб разный, но пафос, намеренная аскетичность поэтики, то, что сам Макс называл «простыми ходами», почти полное отсутствие метафор – все эти признаки вершин поэзии достигнутые Ивановым в «Портрете без сходства» присутствуют в лучших стихах Максима. И, так же как про Иванова, про Уколова можно сказать «Поэт зарезанный цивилизацией».